Политика на сломе эпох
Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер Политика на сломе эпох слайдер
Политика на сломе эпох
Политика на сломе эпох 1980 год Политика на сломе эпох 1982 год Политика на сломе эпох 1984 год Политика на сломе эпох 1986 год Политика на сломе эпох 1988 год Политика на сломе эпох 1990 год Политика на сломе эпох 1992 год Политика на сломе эпох 1994 год Политика на сломе эпох 1996 год Политика на сломе эпох 1998 год
Политика на сломе эпох
Политика на сломе эпох 1981 год Политика на сломе эпох 1983 год Политика на сломе эпох 1985 год Политика на сломе эпох 1987 год Политика на сломе эпох 1989 год Политика на сломе эпох 1991 год Политика на сломе эпох 1993 год Политика на сломе эпох 1995 год Политика на сломе эпох 1997 год Политика на сломе эпох 1999 год
Политика на сломе эпох

Материалы в рубрике 1986 год

23 декабря 1986 года Cахаров вернулся из шестилетней горьковской ссылки

Рубрика: 1986 год

Андрей Дмитриевич и его супруга Елена Георгиевна приехали поездом на Курский вокзал ранним утром 23 декабря 1986 года. Елене Георгиевне удалось довольно легко добраться до машины, а Сахаров минут сорок пробивался через толпу журналистов (собралось человек сто, в основном зарубежные). Впрочем, толпа двигалась и останавливалась вместе с ним. Так в этом монолитном движении и периодических остановках и происходила первая пресс-конференция Сахарова на московской земле. Кто-то выкрикивает вопрос. Тут же раздается другой. Академик теряется, на какой отвечать. Старается отвечать на оба. Получается мешанина. После выясняется, что выкрикнувший какой-то вопрос не расслышал ответа – вопрос повторяется. Сахаров покорно повторяет свой ответ (выглядит он неважно, но старается держаться бодро). – Как вы расцениваете свое освобождение? – Я удовлетворен. Меня защищали собратья-ученые. Защищали государственные деятели. Защищали просто друзья. Защищали мои дети. Наконец, защищала моя жена. Да, именно эта защита сделала возможным наше освобождение. Толпа корреспондентов еще не отошла от вагона. Чей-то возмущенный вопль: – Дайте пассажирам выйти, товарищи! Да что же вы делаете! Дуплетом: – Как вы себя чувствуете? – Как вы оцениваете международное и внутреннее положение? – Я – ничего. Жена в плохом состоянии приехала. Ноги ее болят. Это, наверное, еще последствия контузии. Военной. Что касается политики... В вопросах политики я еще не разобрался, но я очень заинтересован всем тем, что происходит в стране, и хочу составить свое мнение. Над толпой стоит гул. Слышатся обрывки фраз. В великом возбуждении, оттирая друг друга, братья-журналисты норовят просунуть каждый свой вопрос. – Как вы предполагаете – остаться в Москве или дальше поехать, заграницу? Спрашивающий, видно, совсем не представляет себе реальную ситуацию в нашем отечестве: вот решит Сахаров поехать заграницу – и поедет, никто ему слова не скажет. – Я не предполагаю, что мне будет это разрешено, и я не претендую на это поэтому. Кто бы мог подумать тогда, что не пройдет и двух лет, как «сверхзасекреченный» Сахаров действительно отправится в поездку в Америку, после – в Западную Европу, будет принят Папой Римским в Ватикане... Очередной вопрос: – Андрей Дмитриевич, чем вы собираетесь заниматься? – Я занимаюсь космологическими проблемами, теорией элементарных частиц. Я буду заниматься также – вновь вернусь – проблемой управляемой термоядерной реакции. Из задних рядов кто-то кричит: – Андрей Дмитриевич, сюда, пожалуйста! Сахаров озирается растерянно. Голос с акцентом: – Андрей Дмитриевич, об Афганистане... Какие у вас чувства сейчас? – Что вы говорите? — переспрашивает Сахаров. – Об Афганистане — какие у вас чувства? Да, в Афганистане все еще идет война. Гибнут наши солдаты и офицеры, гибнут мирные жители. Видно, что Сахаров заранее обдумывал ответ на этот вопрос. Говорит несколько официально: – Я считаю, что это самое больное место в нашей международной политике. И я надеюсь, что в этой области будут приняты еще более решительные меры, чем сейчас. Более решительные и более кардинальные. Я на это надеюсь. Спрашивают, действительно ли ему в Горький звонил Горбачев? – Да, пятнадцатого числа нам установили телефон. Неожиданно, ночью. Мы даже немножко испугались. А шестнадцатого в три часа позвонил Михаил Сергеевич Горбачев, сказал, что принято решение о моем освобождении, что я смогу вернуться в Москву и сможет вернуться в Москву БоннЭр, как он сказал, – неправильно назвал фамилию моей жены. И я ему сказал, что я благодарен за это решение, но что мои чувства очень смутные, потому что это совпало с огромной трагедией – со смертью Анатолия Марченко, замечательного человека, героя борьбы за права человека. И я ему напомнил о своем письме от 19 февраля об освобождении узников совести, людей, пострадавших за убеждения, не применявших насилия. И сейчас, после смерти Марченко, мои мысли об этом еще более напряженные, более трагические. Потому что – кто следующий? Кто погибнет следующий? Это недопустимо для нашей страны – то, что у нас есть узники совести, люди, страдающие за убеждения. Я постараюсь приложить максимум усилий, сделать, что от меня зависит, для того, чтобы это прекратилось. В этом весь Сахаров: сразу же вслед за словами благодарности, не ограничиваясь ими, – сказать то, что его высокопоставленному собеседнику будет явно неприятно слышать, но что он, Сахаров, не сказать не может. В течение всего этого монолога постоянно слышатся выкрики: – Задние, не напирайте! Не напирайте, задние! Сахаров терпеливо их пережидает и продолжает свою речь. – Анатолий Дмитриевич, какие у вас сейчас чувства, что вы в Москве? Кто-то перепутал имя академика. – Я очень рад, что я в Москве. Я, конечно, отвык от шума, отвык от людей. Для меня такая масса людей непривычна, и создается какое-то ощущение стресса. Но я понимаю, что мое освобождение – это очень важное для меня дело... Снова вопрос того же журналиста с восточным акцентом, видимо, не расслышавшего ответ об Афганистане: – Какие у вас чувства об Афганистане сейчас? – Я сказал, что я надеюсь, что будут приняты более решительные меры для прекращения этой трагедии. – Какой у вас был разговор с Марчуком (тогдашним президентом Академии наук)? – Разговор с Марчуком... Если уж так говорить, то это был развернутый вариант того же самого разговора, который был с Михаилом Сергеевичем. Вопли: – Сзади не давите! Не давите сзади! Держите немного сзади! – А вы этого не ждали сейчас — освобождения? – Сейчас я этого не ждал. – Какой у вас план сегодня? – Я еду домой, немного отдыхаю, потом я еду на семинар в Физический институт Академии наук, где я работаю. Толпа несет Сахарова. Отчаянный вопль: – Андрей Дмитриевич, постойте с нами! Десять минут! Один из сопровождающих академика: – Мы не можем больше. Сахаров подтверждает: – Я больше не могу. – Вы понимаете, господа, или нет?! Дайте пройти! – сопровождающие пытаются пробиться сквозь толпу. – Я уже сказал все, что я мог сказать с ходу. Опять слышится мольба: – Весь мир ждет ваши слова, а мы кадр не получили пока. Будьте добры, постойте пять минут! Вот здесь на месте, со всеми. – Ну что ж, если все смогут это сделать... Решительные возгласы разных людей: – Стоп!!! Остановиться! Шире круг! Чуть-чуть пошире встаньте все! Раз! Два! Три! Остановились. Щелкают затворы фотоаппаратов. Опять прорезается чей-то громкий голос: – Андрей Дмитриевич, скажите, пожалуйста, какие у вас чувства сейчас? – Чувство радости, чувство волнения и чувство того, что все еще в мире очень трагично. Трагична судьба моих друзей, находящихся в лагерях и тюрьмах. Я не могу ни на минуту освободиться от ужаса от мученической смерти, смерти в бою с несправедливостью моего друга Анатолия Марченко. Я надеюсь, что после моего освобождения последует освобождение других... По мере того, как задние протискиваются вперед, одни и те же вопросы задаются вновь и вновь. Сахаров терпеливо отвечает на них. Импровизированная пресс-конференция идет кругами, всякий раз начинаясь как бы заново. – Вы можете нам сказать что-нибудь про Михаила Сергеевича, – как он вам позвонил? – Он позвонил совершенно неожиданно. Он сказал, что принято решение... Что вы сможете вернуться в Москву, и может вернуться в Москву БоннЭр. Я сказал: это моя жена. – А где ваша жена сегодня? Ее что-то не видно здесь. – Она приехала вместе со мной и, я надеюсь, уже дошла до машины. Потому что стоять она не может, она больной человек. …Вот то, что было записано на диктофон моим коллегой по «Литгазете» Юрием Ростом (мы с ним решили тогда сделать совместное интервью с Сахаровым). Историческая, конечно, запись, хотя сама по себе вокзальная «пресс-конференция», естественно, была довольно сумбурной. Другой она и не могла быть.

Вернуться к оглавлению
Политика на сломе эпох